March 29th, 2011

Есть такая профессия, сынок

В последнее время я много думаю о ливийских солдатах - тех людях, которых резолюция ООН, от ветирования которой Дмитрий Анатольевич столь квалифицированно отказался, лишила основополагающего права человека - права на жизнь. Оставив на выбор - смерть или измену. Что они чувствуют, каждый день теряя товарищей, подло убиваемых совершенно безнаказанными натовскими палачами, которым они не могут ответить. А их матери видят лица своих мертвых сыновей на фотографиях, где на их фоне жизнерадостно позируют "мирные", увешанные оружием "демонстранты", ранее разбегавшиеся при их приближении. И всё равно, оставив очередной свой город, окруженный безвременными железными могилами, они снова и снова занимают позиции. Мертвые сраму не имут.

Фотографии ниже взяты у
u-96. Авторство текстов указано.



И гигантскими мужицкими буквами Трунов написал на косо выдранном листке бумаги:

  "Имея погибнуть сего числа, - написал он, - нахожу долгом приставить двух номеров к возможному сбитию неприятеля и в то же время отдаю командование Семену Голову, взводному..."

  Он запечатал письмо, сел на землю и, понатужившись, стянул с себя сапоги.
  - Пользовайся, - сказал он, отдавая пулеметчикам донесение и сапоги, - пользовайся, сапоги новые...
  - Счастливо вам, командир, - пробормотали ему в ответ пулеметчики, переступили с ноги на ногу и мешкали уходить.
  - И вам счастливо, - сказал Трунов, - как-нибудь, ребята... - и пошел к пулемету, стоявшему на холмике у станционной будки. Там ждал его Андрюшка Восьмилетов, барахольщик.
  - Как-нибудь, - сказал ему Трунов и взялся наводить пулемет. - Ты со мной, што ль, побудешь, Андрей?..
  - Господа Иисуса, - испуганно ответил Андрюшка, всхлипнул, побелел и засмеялся, - господа Иисуса хоругву мать!..
  И стал наводить на аэроплан второй пулемет.
  Машины залетали над станцией все круче, они хлопотливо трещали в вышине, снижались, описывали дуги, и солнце розовым лучом ложилось на блеск их крыльев.
  В это время мы, четвертый эскадрон, сидели в лесу. Там, в лесу, мы дождались неравного боя между Пашкой Труновым и майором американской службы Реджинальдом Фаунт-Ле-Ро. Майор и три его бомбометчика выказали уменье в этом бою. Они снизились на триста метров и расстреляли из пулеметов сначала Андрюшку, потом Трунова. Все ленты, выпущенные нашими, не причинили американцам вреда; аэропланы улетели в сторону, не заметив эскадрона, спрятанного в лесу. И поэтому, выждав с полчаса, мы смогли поехать за трупами. Тело Андрюшки Восьмилетова забрали два его родича, служившие в нашем эскадроне, а Трунова, покойного нашего командира, мы отвезли в готический Сокаль и похоронили его там на торжественном месте - в общественном саду, в цветнике, посредине города.


(Исаак Бабель. Конармия, глава "Эскадронный Трунов")



Но против наступающих марсиан повсюду - у Стэйнса, Хаунслоу, Диттона, Эшера, Окхема, за холмами и лесами к югу от реки и за ровными сочными лугами к северу от нее, из-за прикрытия деревьев и домов - были выставлены орудия. Сигнальные ракеты взвивались и рассыпались искрами во мраке; батареи лихорадочно готовились к бою. Марсианам стоило только ступить за линию огня, и все эти неподвижные люди, все эти пушки, поблескивавшие в ранних сумерках, разразились бы грозовой яростью боя.

(Герберт Уэллс. Война миров)




В то время мы не могли понять, что происходит, позже я узнал, что значили эти зловещие, расползавшиеся в темноте черные кучи. Каждый марсианин со своей позиции на упомянутой мною громадной подкове по какому-то неведомому сигналу стрелял из своей пушки-трубы по каждому холму, лесочку, группе домов, по всему, что могло служить прикрытием для наших орудий. Одни марсиане выпустили по снаряду, другие по дна, как, например, тот, которого мы видели. Марсианин у Рипли, говорят, выпустил не меньше пяти. Ударившись о землю, снаряды раскалывались - они не рвались, - и тотчас же над ними вставало облако плотного темного пара, потом облако оседало, образуя огромный черный  газовый  холм,  который  медленно расползался по земле. И прикосновение этого газа, вдыхание его едких хлопьев убивало все живое.

(Герберт Уэллс. Война миров)



Марсиане, действуя методически, подобно людям, выкуривающим осиное гнездо, разливали этот удушающий газ по окрестностям Лондона. Концы подковы медленно расходились, пока наконец цепь марсиан не двинулась по прямой от Гонвелла до Кумба и Молдена. Всю ночь продвигались вперед смертоносные трубы. Ни разу после того, как марсианин был сбит с треножника у Сент-Джордж-Хилла, не удалось нашей артиллерии поразить хотя бы одного из них. Они пускали черный газ повсюду, где могли быть замаскированы наши орудия, а там, где пушки стояли без прикрытия, они пользовались тепловым лучом.

(Герберт Уэллс. Война миров)



Можно только вообразить себе судьбу батарей Эшера, которые  так напряженно выжидали во мраке. Там никого не осталось в живых. Представьте себе ожидание настороженных офицеров, орудийную прислугу, приготовившуюся к залпу, сложенные у орудий снаряды, обозную прислугу у передков лафетов с лошадьми, штатских зрителей, старающихся подойти возможно ближе, вечернюю тишину, санитарные фургоны и палатки походного лазарета с обожженными и ранеными из Уэйбриджа. Затем глухой раскат выстрелов марсиан и шальной снаряд, пролетевший над деревьями и домами и упавший в соседнем поле.

(Герберт Уэллс. Война миров)



Можно представить себе изумление и испуг при виде быстро развертывающихся колец и завитков надвигающегося черного облака, которое превращало сумерки в густой осязаемый мрак: непонятный и неуловимый враг настигает свои жертвы; охваченные паникой люди и лошади бегут, падают; вопли ужаса, брошенные орудия, люди, корчащиеся на земле, - и все расширяющийся черный конус газа. Потом ночь и смерть - и безмолвная дымная завеса над мертвецами.

(Герберт Уэллс. Война миров)



Да, это горела тридцатьчетверка. Они уже много раз видели, как горят разные танки, и издали, не столько по очертаниям, сколько по огню, могли распознать их. Неизвестно почему, но тридцатьчетверки всегда вспыхивали, как факел, и горели ярким и дружным пламенем. С горечью на сердце бойцы некоторое время всматривались в этот далекий огонек - свежую могилу неизвестных, но до боли родных людей.

(Василь Быков. Фронтовая страница)



Были это все живые люди.
Отойти не пожелав назад,
В новеньких шинелях у орудий
Мужики побитые лежат.

(Михаил Тимошечкин)


Buy for 50 tokens
1) Путин: - В карантин выданы пособия. Люди: - Совсем обнаглел, никакой помощи нет. Путин: - Введена отсрочка на налоги и ипотечные выплаты. Люди: - Вот гад, никакой помощи нет. Путин: - Пенсии и зарплаты проиндексированы. Люди: - Мерзавец, где же помощь? Путин: - А вы, простите, кто? Люди: - Мы…